Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

— Добрый день, Варвара Петровна! — поприветствовал он.

— Здравствуйте, Иван Федорыч! — ответила Зубровская громко. Это была сухопарая женщина, энергичная, с мужским лицом. О ней говорили, что на работе она очень строга. Подчиненные у нее ходят по струнке. И Федорыч относился к ней с уважением. При невестке своей, Вере, всячески старался выказать уважение соседке. Подчеркнуть, почему он уважает ее, — за строгость на работе. Делал это Федорыч, по его мнению, тонко и политично.

Вера работала старшим инженером в ОКСе завода. Была она красива, характером покладистая. И так вежлива со всеми, что Федорыч вежливость ее принимал за ласковость. Правда, до гибели сына Федорычу нравились и покладистость, и эта ласковость невестки. По вечерам она никуда не ходила. Время проводила в семье. Но с этой весны начала принаряжаться, отлучаться из дому по вечерам. И Федорыч боялся, что из-за своего характера она может ошибиться. Приведет в дом какого-нибудь обормота.

— Вера, ты, девка, строже будь, — говаривал он ей, — не улыбайся каждому. Строгость — украшение молодой женщины!

Помывшись, Федорыч переоделся в парадный костюм и поковылял с Аленкой в парк. Там они сразу уселись за столик возле ларька. Федорыч заказал пива, мороженого. Вначале сидел спиной к аллее, чтоб солнце не слепило глаза. Но приходилось то и дело поворачиваться, чтоб отвечать на приветствия бесчисленных знакомых, полузнакомых, и он пересел лицом к аллее.

Щуря глаза, кивая на приветствия, толковал внучке:

— Нет, ты, Аленка, будешь доктором!

— Я стану летчиком, — отвечала девочка, рассматривая прохожих, прислушиваясь к музыке, доносившейся от танцплощадки.

— Это все твои рабочие? — спрашивала она.

— Где?

— А вот что здороваются с тобой?

— Мои, мои, — отвечал он, занятый своими мыслями. — Доктором, доктором, Аленка. Мой отец прожил девяносто два года, и я проживу не меньше. Еще лечить меня будешь! Будешь лечить деда? — И, глядя на тонкие косички девочки, на ее тонкую шейку, вдруг зажмурился. И, делая вид, будто это от солнца, чертыхнулся, утер рукавом слезы, — опять вспомнился сын Вадим. В такой же ясный день сидел где-то когда-то с ним… Пересадив девочку на колени, поглаживая по туго стянутым в косички волосам, заговорил с ней, и отлегло от сердца. Залпом допил пиво, попросил еще кружку и стал озираться, ища, с кем бы поговорить.

Шумной компанией подошли к нему прорабы и несколько плотников. Они уже наигрались в волейбол, искупались в Норке. Поздоровавшись с Федорычем, придвинули соседний стол и расселись.

— Что будем пить, ребята? — Моердсон подмигнул официантке, та кивнула понимающе и скрылась в буфете. — А ты белого не будешь? Красного? — спросил он Мазина, озиравшегося по сторонам.

— Красного, — сказал Мазин и тотчас поднялся. — Я скоро, я сейчас, — быстро проговорил он и скрылся в толпе: на дальней березовой аллее появилась Молдаванка. Она была одна: в туфельках, в мужской белой рубашке с погончиками, волосы собраны в «конский хвост». В правой руке она держала белую косынку.

Не обращая внимания на гуляющих, прошла до конца аллеи, скрылась за кустами сирени. Мазин проследил, как она спустилась к Норке, перебежала на другой берег по дощатому мостику без перил. За мостиком дорога метров сто поднималась по голому склону и ныряла в лес.

Едва белая рубашка Молдаванки исчезла за деревьями, Мазин поспешил следом. Потом минут двадцать он бежал лесом параллельно дороге. Круто свернув и оказавшись на ней, отряхнулся от паутины, сухих листочков. Во рту пересохло; колотилось сердце, и он, стараясь успокоить дыхание, вразвалочку пошел обратно по дороге. Вот и она навстречу: босая, туфли держит в руке.

— Здравствуй, — сказал он будто бы небрежно и с удивлением. — Ты куда это, Катя?

Она остановилась, посмотрела на него в упор:

— Я-то в лес, а вы откуда?

— Из лесу.

— Оно и видно. Идете тихонько, а вспотели. От кого бежали-то? — В глазах ее мелькнула усмешка.

Он утер рукавом пот со лба:

— Так, пробежался под горку. Почему ты не в парке?

Молдаванка не ответила. Сломив веточку, прошла дальше. Он за ней.

— Нет, правда, ты куда собралась? — спросил он.

— Да господи: куда, куда! Гулять пошла! Я тут не первый раз.

Она свернула с дороги на тропинку. Долго шли молча. Она впереди, он сзади, едва сдерживая себя, чтоб не обнять ее. Тропинка провела их через густой ельник и вдруг растворилась на большой полянке, заросшей травой и окруженной, будто частоколом, ровными, высокими соснами. На другой стороне поляны стояло полуразрушенное строение из дикого камня без кровли. Окна длинные, узкие — точно бойницы древней крепости.

Молдаванка присела на валун. Мазин обошел вокруг развалин, соображая, что бы это могло быть. Стояла тишина. Коршун кружил высоко над поляной. Где-то близко застрекотала сорока.

— Это монастырик был, — нарушила молчание Молдаванка, спокойно глядя на развалины.

— Почему ты так думаешь?

— Не знаю. Возле нашей деревни, где я родилась, тоже развалины были. Старики говорили — остатки монастыря…

Он сел на землю против нее.

— А ты часто ходишь сюда, Катя?

— Не очень. Но бываю… Здесь тихо так. — Она обвела взглядом поляну и поежилась, точно ей стало вдруг зябко. — Хорошо здесь, — прошептала она.

Помолчали. Солнце уже опускалось за вершину сосен, от них тени легли на поляну. Мазин приволок от развалин толстую сухую ветку, разложил костерок. Молдаванка спокойно наблюдала за ним; в глазах ее была грусть.

— А жаль, что у нас нет ничего съестного, — говорил он, притащив сухую елочку, — а то бы ужин устроили! Отлично было б! В другой раз надо будет прихватить что-нибудь. Верно?

— В другой раз! — Она усмехнулась, подсела к огню. — Когда ж это?

— Да хоть завтра. Давай? — Мазин взял ее за руку, — она не отняла.

— Завтра придешь сюда, Катя?

— Да мы и сегодня еще не ушли, чего ж загадывать на завтра! — и рассмеялась, в упор посмотрела на него. — Ну что ты хочешь от меня, что? — сказала она. — Чего желаешь? Гулял бы со своими инженершами! А то ломишься за мной по лесу, как медведь. Пара я тебе? Как про это думаешь? — Она цепко схватила его за руку, подсела ближе. — А теперь мою руку возьми. Держи, держи, потрогай. — Она провела его пальцами по своей ладони. — А теперь свою потрогай: ты мужик, а у тебя ладони нежней моих! Годится такое? Годится?

Губы и ресницы ее дрожали; глаза разом наполнились слезами. Мазин растерялся. Смотрел на свою тонкую, белую руку, рядом с которой темная от загара рука Молдаванки выглядела красивей и сильней. Ему стало неловко. Осторожно погладил ее руку, не зная, что сказать.

— Господи, и что свело-то нас! —